От родных
Проснулась с мыслью о папе. Сегодня 97 лет со дня его рождения. Такое количество лет в отношении папы как-то не укладывается в моей голове. Папы так давно нет на этой земле, что я даже не помню его голоса. Иногда в памяти всплывают какие-то образы: вот мы с папой гуляем по Александровскому парку в Москве. Вот он покупает мне мороженое, сверху украшенное кремовыми розочками, вкус которых я помню до сих пор. Помню походы в гости к Борису Борисовичу Пиотровскому или, когда приезжали в Москву, к Ирине Александровне Антоновой. Там для меня всегда было полное раздолье. Пока взрослые общались, я могла свободно гулять по музейным залам, представляя себя в образе принцессы. Помню, как однажды я крепко уснула на пуфике за шторой в одном из залов Эрмитажа и, проснувшись, увидела над собой взволнованное лицо папы. Оказалось, что пока я крепко спала, весь штат музея был поднят по тревоге - пропал ребенок. Помню посиделки у Мераба Константиновича Мамардашвили. Взрослые курили, много и громко о чем-то говорили, спорили. О чем, я не понимала. Мне нравилось, что обо мне все забывали. Я залезала под стол и воображала себя то маленькой Козеттой, то возвращающейся из ссылки революционеркой. Для глубины образа я укутывалась чужим пуховым платком и заворачивала в полотенце кота (он был моим «ребенком»), обязательным атрибутом была стопка книг, связанная бечевкой. Однажды этот образ почему-то очень рассмешил взрослых, что очень меня рассердило… Помню редакцию Литературной газеты, помню поездку с папой в село на Хмельнитчину, где жил дядя Миша, с которым папа подружился на Колыме…
Вообще-то Колыма, ее история, ее образ присутствовал в нашей жизни всегда. Про Колыму папа часто говорил: «советский концлагерь, это концентрация лучших сил народа». Все папины друзья были оттуда. Когда его не стало - мне было восемь лет. Колымчане помогали бабушке с дедушкой растить нас с сестрой. Генерал Шемина и Мамардашвили возили нас на море, Семен Михайлович Гольдшмидт и Вадим Иванович Туманов «выгуливали» в Москве, помогали деньгами, Агнесса Иосифовна Юнеман присылала посылки с потрясающе красивыми платьями и книжки… Каждый из этих людей, их судьбы – это история страны, в которой я родилась.
На Колыму папа попал прямо со студенческой скамьи. «Сын врага народа», он был арестован вскоре после того, как Сталин произнёс свою знаменитую фразу «Сын за отца не отвечает». Формальным поводом для ареста послужил разговор с четырьмя друзьями-однокурсниками возле карты, на которой ежедневно отмечали продвижение немецких войск по Европе. Дядя Лева Ф. (он был родом из Одессы), вдруг с восхищением заговорил о мощи гитлеровской армии. Тогда папа, в присутствии еще двух однокурсников сказал:«подожди, Лева, когда немцы будут в Одессе, ты поймешь, что такое фашизм». На следующий день их арестовали прямо в общежитии. Всех, кроме дяди Левы. Из ГУЛАГа вернулись только двое друзей. Я помню, как каждое лето мы ездили на дачу к Ф.… На вопрос бабушки: «Почему ты продолжаешь общаться с Левкой?», папа отвечал, что не может поверить в его предательство. Бабушка думала иначе и откровенно игнорировала и дядю Леву, и его жену.
Подробности ареста папы я узнала от бабушки. В 1938 году папа, в то время студент ленинградской Военно-медицинской Академии, пошел на парашютно-лётные курсы (в народе их называли «взлет-посадка»). Уже вовсю шла гражданская война в Испании. Поэтому вскоре после окончания курсов папа был зачислен добровольцем в группу, летевшую сражаться на стороне республиканцев. Но, во время первой же высадки, папа был тяжело ранен прямо в воздухе. Он так до конца жизни и не узнал, как приземлился, кто и каким образом его спас и как он снова оказался в Союзе. Папе грозила полная слепота и бабушка привезла его в Одессу, в недавно созданный усилиями выдающегося ученого-офтальмолога академика Владимира Петровича Филатова институт глазных болезней. Папу трижды прооперировали. Предстоял долгий период выздоровления. А вскоре стало известно, что папу как сына врага народа исключили из Академии. Чуть позже (после фразы про отцов и детей) ему позволили поступить в одесский Институт инженеров морского флота. Там и состоялся тот самый злополучный разговор.
После ареста бабушка не видела папу двадцать два года. Лишь однажды, выстаивая с передачей уже привычную очередь к тюремному окошку, она услышала, что каких-то заключенных собираются этапировать в четыре часа утра. Я всегда с какой-то внутренней дрожью вспоминаю этот бабушкин рассказ:«Зима, еще совсем темно. Вокруг тюрьмы, как призраки молча стоят женщины. Вдруг открываются ворота и из них выезжают крытые грузовики. В одно мгновение все срываются в крик. Слышны только имена: Володенька! Павлуша! Димочка! Яшенька! Сереженька!... А в ответ из машин - многоголосое и истошное: «Мамочка!!!» Бабушка была уверена, что отчетливо слышала голос папы, что она узнала бы его из сотен голосов…». И все… Без права переписки… Казалось, что навсегда.
От бабушки впервые я услышала «Реквием» Ахматовой. Она знала его наизусть и читала со слезами в голосе. Я тоже не могу читать его отстраненно и знаю каждую строчку. И всегда перед глазами моя бабушка у обледеневших ворот, крытые грузовики, а в ушах прощальный крик: «Мамочка!»
Историю про суд над папой я услышала так неожиданно, что чуть не сорвала прямой эфир на областной студии в Николаеве, где я работала диктором. Однажды, еще во времена Союза, я пригласила в гости на свою передачу Екатерину Ивановну Горбуненко (ее жизнь тоже – настоящий роман). Комсомолка 20-х годов, умница и красавица, она была замужем за главным инженером николаевского завода «Марти» Павлом Бородаем. Насколько я знаю, его арест в 1935 году был первым в городе. Арестовывали его дважды. В итоге Павла Бородая расстреляли по обвинению в шпионаже. Тётя Катя была тоже арестована и попала на Урал. Там на пересылке она однажды встретилась с моей бабушкой…
В эфире я задала Екатерине Ивановне вопрос о ее студенческих друзьях и, конечно, хотела услышать о папе, ведь она всегда им восхищалась. Ее рассказ потряс меня до глубины души.
Тётя Катя была арестована через две недели после папы, а спустя какое-то время ее привезли на суд так называемой «тройки». Там они и встретились. Папа был сильно избит и не мог сам передвигаться. Его с двух сторон поддерживали также сильно измученные дядя Леня Сидоропуло и еще какой-то его однокурсник, имени которого я, увы, не помню. На суде папа неожиданно признал свою вину сказав, что был шпионом и что состоял в молодежной троцкистской террористической организации. Тетя Катя была поражена. Когда появилась возможность, она спросила папу - зачем он это делает. Он посмотрел на нее одним глазом (второй загноился и страшно распух. Сволочи-НКВдшники на допросах намеренно били его по оперированному глазу!!!) и сказал: «Катюша! Ведь очевидно, что все, что происходит – абсурд. Ведь невозможно посадить или расстрелять всех! Рано или поздно наверху это поймут!» Он ошибался… Папа и тётя Катя снова встретились лишь спустя два десятилетия. Впервые слушая ее рассказ, я плакала надеясь, что наш режиссер Виктор Завизион оставит меня за кадром (позже оказалась, что он поступил иначе).
О признании папы и его рассуждениях на эту тему мне напомнил один из эпизодов фильма Абуладзе «Покаяние». В те годы папа был не единственный, кто был уверен в том, что «наверху» просто не знают о беспределе, который творился внизу…
С мамой папа познакомился на Колыме. Мама была репатриирована из американской зоны оккупации в Германии. Их жизнь и наше с сестрами детство в Усть-Хакчане, Сусумане и Оротукане - отдельная история. Скажу только, что добрее своего отца я не знала никого…
Но я помнила его уже начальником прииска Адыгалах. После реабилитации в 1953 году, папа решил остаться (как и многие тогда) работать на Севере.
Одна история из жизни папы на Колыме была рассказана мне уже после его смерти Адрианом Митрофановичем Топоровым - учителем, писателем, автором книг «Крестьяне о писателях» и «Я учитель», организатором коммуны «Майское утро» (в которой, кстати, учились грамоте родители будущего второго советского космонавта Германа Титова, который называл Топорова своим «духовным дедом»).
Адриан Мирофанович, оказавшись с моим отцом в одном из лагерей ГУЛАГа, однажды спас ему жизнь. Как-то, в результате какого-то инцидента, начальник лагеря (бывший уголовный авторитет) приказал бросить в яму несколько человек (эти страшные ямы были вырыты во многих лагерях и часто становились могилой для тех, кто попадал в них). Вместе с папой наказанию подверглись еще шесть человек. Среди них был генерал Шемина. Выжили только он и папа. Яма была глубокой и постепенно, из-за непрекращающихся осенних ливней, до краев наполнилась дождевой водой. Люди, часами беспомощно барахтаясь в ледяной жиже, тщетно звали на помощь. Про них просто забыли. Папа был самым молодым из всех. Когда вода поднялась слишком высоко, он, как мог, поддерживал на плаву тех, кто был рядом. Генерал Шемина совсем не умел плавать и выжил только благодаря папе. Остальные один за другим утонули. Когда папу и генерала Шемина вытащили, никто не сомневался, что и им осталось жить недолго. Сильное переохлаждение и истощение должны были поставить точку в этом показательном наказании. Однако они чудом остались живы.
У лагерного начальства было еще одно развлечение: они часто натравливали собак, охранявших лагерный периметр, на политзаключенных. Угроза такой расправы висела и над папой, которого подозревали в недонесении до начальства планов побега его соседа по бараку. Поэтому однажды папа решил покончить с собой. Адриан Митрофанович буквально вытащил его из петли, привел в чувство и сделал все, чтобы его перевели в Мальдьяк. Там нужны были чертежники. Из рассказов папы я знала, что на прииске Мальдьяк он познакомился с Сергеем Королевым.
А несколько лет тому назад мне позвонил Вадим Иванович Туманов. Тот самый Туманов, которому Владимир Семенович Высоцкий посвятил «Был побег на рывок» и «В младенчестве нас матери пугали...», чья судьба легла в основу книги Владимира Высоцкого и Леонида Мончинского «Чёрная свеча», по мотивам которой в 2006 году был снят фильм «Фартовый». Вадим Иванович и Римма Васильевна очень помогали нашей семье после смерти папы. Вадим Иванович передал мне свою книгу «Все потерять и все начать с мечты». Это книга о многом мне рассказала, а, главное, из неё я узнала о некоторых других подробностях жизни моего отца на Колыме. В одной из глав, например, Вадим Иванович написал про папу: «…Попав на Колыму в 1937 или 1938 году на прииск «Мальдяк», он впоследствии был направлен на Сусуманский ремонтный завод. Работал в производственном отделе, выполняя работы сразу нескольких инженеров. Его помнили, когда он еще ходил в двух левых ботинках и с одной штаниной выше щиколотки, жил в кузнечном цеху, где-то возле котла. Позже этого талантливого инженера-механика знала вся Колыма…»
Папа вернулся на материк через 22 года. Бабушка встречала его в Москве. Из-за слез не могла различить лиц людей выходящих из самолета. Вдруг какой-то здоровяк, раскинув руки для объятий, двинулся прямо ей на встречу, загородив собой всех остальных. Бабушка рассердилась, потому что она очень боялась пропустить сына. И вдруг услышала: «Мамочка, родная!» Этот «здоровяк» и оказался ее так далеко взрослевшим мальчиком. Папа едва успел подхватить бабушку, потерявшую сознание…
Папа оставил очень теплые воспоминания о себе. Он заменил нам с сестрой маму. Когда мы жили в Молдавии (папа преподавал в Бельцком государственном университете имени Алеку Руссо), в перерыве между лекциями он сам нам стирал, сам убирал и сам готовил. Он даже успевал сооружать потрясающие карнавальные костюмы и готовил вместе с нами домашние задания. Он научил нас слышать музыку, разбираться в живописи, любить театр... Но, думаю, главное, что оставил нам папа - это ясное осознание того, что в мире нет ничего ценнее человеческой жизни и ничего важнее сострадания, что без этого нет и не может быть человека, без этого не может состояться ни одно государство, без этого все человечество будет обречено на гибель.
Валерия Иваненко
8 ноября 2014 г.
Валерия
