Заславсая Дора Григорьевна

Дом на Страстном

Сейчас, наверное, самое время прерваться и рассказать немного о нашей квартире и каких-то отдельных моментах моей жизни там после ареста родителей.

Мы жили в доме на углу Страстного и Пушкинской улицы. Вход со Страстного. «В доме, где был латышский клуб», – говорили мои родители, объясняя знакомым, как к нам пройти; мне запомнилась эта фраза – латышского клуба я не застала, в мое время там была уже библиотека, ныне она – им. А. П. Чехова… и, может быть, я еще когда-нибудь войду в этот подъезд, мимо которого сейчас прохожу, убыстряя шаги. Два верхних этажа этого дома (с удивлением прочла о нашем доме в «Науке и жизни», о его долгом, славном прошлом – в нем, оказывается, встретились Н. В. Гоголь с М. Ю. Лермонтовым) были надстроены, в каком году – не знаю, ведомством Военно-воздушного флота. К моменту нашего переезда сюда со Староконюшенного состав жильцов этой надстройки был уже неоднородным.

Переехали мы на Страстной путем обмена с молодой женщиной, муж которой, военный летчик[1], был, как потом выяснилось, репрессирован. У нее были две смежные комнаты, в которых она жила с маленьким сыном, и ей после ареста мужа не давали житья ее, ставшие потом нашими, соседи. Помню, что обмен был с большой, по тем временам, приплатой. Запомнилось, что деньги во время обмена должны были быть вручены третьему лицу – надо было найти кого-то одинаково уважаемого обеими сторонами. Несмотря на то, что среда была совершенно разной – у моих родителей и этой женщины, – человек такой нашелся.

Квартиры в этой надстройке, по три на каждой лестничной площадке, точнее, две из трех, были устроены по так называемой коридорной системе. В нашей «квартире» с длинным коридором, по которому можно было запросто ездить на велосипеде, что мы, дети, и делали, – было три квартиры: две отдельные со своими «местами общего пользования»; а две наши смежные комнаты (на Староконюшенном была одна) и две комнаты наших соседей составляли третью, в сущности, коммунальную квартиру.

К моменту ареста моих родителей в одной из квартир в нашем коридоре жила семья полковника-интенданта – «обстановку» этой стометровой квартиры составляла полностью вывезенная им из Львова и привезенная в специальных вагонах квартира тамошнего профессора медицины – вся его мебель, посуда, гигантские ковры, книги – все, вплоть до огромных медицинских атласов.

Во второй квартире жил бывший начальник районного отделения милиции, во время войны переквалифицировавшийся в начальника ОРСа мельничного комбината. Хозяин этой квартиры любил петь и был обладателем довольно приятного лирического тенора. Это был добродушный в общении человек, казавшийся слегка глуповатым; удивительно, что и голос его, певческий, тоже был какой-то глупый – мне кажется, он брал даже уроки пения. По утрам (может быть, там же, где и герой Ю. Олеши, – не знаю, ведь это было в другой квартире) он сладкозвучно распевался; помнится, что чаще всего это была ария Левко из «Майской ночи». Он был очень застенчив, особенно когда, потупив взор, спрашивал у меня, не пришел ли «Британский союзничек» (именно так он и говорил) – тогда мало кто получал это издание по подписке, как сейчас «Московские новости», брал его почитать, чтобы «ознакомиться» и «почерпнуть интересненькое».

Помню, как приходили к ним во время войны люди, сгибавшиеся под тяжестью мешков и тюков с мукой, с батонами белого хлеба. Стены их квартиры были расписаны «под шелк» (обои, кстати, тогда были «не в моде» – их красили масляной, клеевой краской) – художником Малого театра, как пояснила мне хозяйка квартиры. Она была умнее своего мужа, но тоже очень чувствительная, и когда о чем-нибудь рассказывала, на глаза ее то и дело наворачивались слезы, и она призывала тогда собеседника самому убедиться, какие мурашки ползли вот сейчас, в это самое время, по ее полным крепким рукам. Она разводила на даче гладиолусы и достигла в этом больших успехов. Жившие у них попеременно коты, несмотря на пригляд и заботу, неизменно кончали жизнь самоубийством – выбрасывались из окон - это, конечно, очень огорчало, но и удивляло: казалось, что это происходило с ними вследствие пресыщенности жизнью, какого-то переизбытка жизненных сил, которые им не на что было тратить.

Поселились они здесь спустя, наверное, год после начала войны. До них в квартире жила семья летчика, немца или австрийца по национальности, воевавшего в составе интернациональной бригады в Испании, Героя Советского Союза Э. Шахта. Его арестовали перед самой войной, потом в эвакуации арестовали его жену, а маленьких дочек поместили в детдом. В Москве остались только милые старики – родители летчика, они почти не знали русского языка, старик еще кое-как мог объясниться, а старушка и не знала, да к тому же была совершенно глухая – запомнилось, как стояла она с ним рядом: высокий маленький узелочек волос, румяные щечки, детские голубые глаза, беспомощная добрая улыбка.

Мы с мамой уехали в эвакуацию, а вернулись – в квартире уже жил начальник отделения милиции.

Во время воздушного налета зажигательная бомба пробила потолок нашей комнаты, загорелся диван, на котором обычно спал отец – он в эту ночь дежурил в редакции. Нюра, наша домработница в довоенном прошлом (о ней можно было бы написать целый рассказ), тушила пожар вместе со стариком Шахтом – они были еще в Москве. В конце войны приходила к нам бывшая домработница Шахтов – Лена; она разыскивала девочек: оказалось, что их удочерили разные семьи. Ей удалось найти старшую – Риту, и она взяла ее к себе. Недавно я разговаривала с Ритой по телефону – нашла ее по 09. Она рассказала мне, что потом, через много лет, она нашла Лору; а бабушку и дедушку, оказывается, сначала выслали из Москвы как немцев, а там, уже в ссылке, их арестовали и отправили в лагерь, где они оба и погибли. Я не ошиблась: летчик действительно был Героем Советского Союза – удостоверение № 15.

Наша «квартира» – две комнаты соседей и наши две – тянулась вдоль всего коридора: кухня в начале, а все остальное, в том числе и мы, – в конце.

Соседями была семья полковника-военпреда. Глава семьи с сединой, в пенсне, очень любил и холил свое тело, и часто ходил по квартире в белоснежных трусах. «Разве я плохо сложен?» – говорил он своим дочерям, когда они робко просили его облачиться во что-нибудь более серьезное, если к ним приходили подруги. Все утро, довольно позднее – во время войны и после – он не спеша, посвящал чистке до глянца своих сапог, пуговиц на шинели и пр. Одним из любимейших его занятий на улице было останавливать военных, и если они, по его мнению, не так отдали ему честь – узнавал номера части, телефон, по которому можно было справиться, доложил ли солдат или еще какой чин о своей промашке или нет. (Я несколько раз была свидетельницей его телефонных переговоров такого рода – если у него не работал телефон, он заходил к нам позвонить). Его дочь, моя сверстница, рассказала мне просто как о забавном случае, как он остановил какого-то военного и по обыкновению начал выговаривать ему, что тот не отдал честь – в Москве было затемнение; оказалось, что в темноте он не заметил, что военный был полковником, в то время как наш сосед был тогда еще подполковником.

После войны он был в командировке в Германии; я помню, как он рассказывал в кухне о своей поездке, о хозяевах, у которых жил, об их хорошенькой дочке, которая не хотела пойти с ним танцевать, и он вынужден был настоять на том, чтобы она пошла танцевать с ним. «А по какому праву вы могли настоять на этом?» – спросила его моя мама. «Как по какому праву?» – переспросил он, удивившись ее вопросу. – «По праву оккупанта».

На нашей лестничной площадке были еще две комнаты – одна, «одинарная», - в ней жила жена адвоката, к моменту ареста моих родителей он уже сидел год или два в Инте, вместе с Каплером. От кого-то из них, то ли от соседа, то ли от Каплера (отец был знаком с «Люсей») – пришел слух в письме о том, что папа умер в лагере, – Абезь или Инта административно входили в один лагерь, и какие-то перемещения внутри лагеря все время были. Я узнала об этом значительно позже, когда от отца пришло уже какое-то известие – письмо или подтверждение о получении посылки.

Квартира напротив была устроена, наверное, таким же образом, как наша, ее обитателей я не знала, наверное, и в лицо – помню, что там жил кто-то из семьи расстрелянного летчика Лёвина (тоже, кажется, Героя Советского Союза), а перед войной в одной из ячеек этой квартиры поселилась приехавшая из Франции пара. Они были выходцами из России, хорошо говорили по-русски, занимались преподаванием французского языка в Инязе и еще, очевидно, в каких-то заведениях. Семью адвоката я знала, потому что они приходили к нам звонить – телефона у них не было; адвокат и его жена говорили подолгу – у них было много друзей и знакомых - новости светской жизни, разговоры с подругами, короткие, но чрезвычайно темпераментные деловые разговоры адвоката: «У меня еще не закончился один процесс, а завтра начинается новый. Я горю, как свеча!» – взывал он к кому-то. Приходили чаще всего днем – родители были на работе, телефоном порой завладевали надолго, но мне это нисколько не мешало – я привыкла заниматься под разговоры, под звуки радио.

Где-то в конце войны, в последние военные годы, преподавательница французского языка, очень милая, приветливая и воспитанная женщина, не раз говорила мне, кажется, как-то и маме, что хорошо бы мне поступить в какую-то школу, где она преподавала, – я ей очень нравилась – и что буду я потом много ездить, увижу разные страны и всё в таком духе – не совсем мне понятно, но очень завлекательно. Помню бурную реакцию моего отца, узнавшего об этих «переговорах»: «Елена, моя убедительная просьба – прекратить какие бы то ни было разговоры на эту тему!» Передо мной уже витали образы Маты Хари, Марты Рише – я о них читала; но отец был неумолим. Как последний аргумент помню его слова: «Пойми, помимо всего прочего, я не хочу, чтобы моя дочь была проституткой!» В 1949 г. супруги оба были репрессированы – это о ней (и о том, что я «на месте») мама узнала на Лубянке.

Этажом ниже жила актриса Художественного театра Н. В. Михайловская (известная больше как чтица) – одним из ее мужей был известный летчик, он был репрессирован (красивые и «знавшие себе цену» женщины того времени, определенного склада, конечно, любили тогда выходить замуж за героев – летчиков и наркомов – это было очень «престижно»; многие из них, увы, поплатились за это судьбой, а иногда и жизнью). Н. В. потом (или до того?) была замужем за С. Динамовым, редактором «Интернациональной литературы», он тоже был репрессирован и погиб. В соседнем подъезде жили и бедствовали его дети от другого брака – с Ниной я училась в одном классе. Больше я никого не припомню, но, наверное, и на этом четвертом этаже, и на нашем пятом, и на всех этажах ниже, вплоть до знаменитого Латышского клуба, постоянным посетителем которого (или основателем) был, как я недавно где-то прочитала, Рудзутак, происходило немало событий такого же рода, как, впрочем, и на других этажах в других домах; это же – всего лишь несколько «штрихов», как сейчас выражаются, «биографии дома», из того немногого, что я знала и сейчас вспомнила.

[1] Полковник Алексеевский (Л.П.)