Дементьев Иван Васильевич

Мой дед был в числе раскулаченных – даром, что семья его никого не работу к себе батрачить не нанимала, а сама в три пота трудилась от темна до темна и только поэтому жила – по бедняцким меркам – довольно богато.
Да отец его – "на беду" – имел на селе мельницу и, само собой, брал за помол определённую плату. В приснопамятном n-ом году гегемонам от революции это, конечно же, не придясь по душе, встало поперёк горла. Соответственно, приступили, потирая ручонки, к экспроприации. При этом главу рода отправили в лагеря (где безвестно и сгноили), а семью наивно надеявшегося отсидеться на своей земле (поскольку справедливо считал, что не совершал никаких преступлений), "сплавили" на уральские угольные копи.
При этом вся прочая здравомыслящая родня предусмотрительно отсторонилась – разбежалась, тоже безвестно, кто куда (от Кавказа до Ленинграда) лишь бы подальше – забыть и заживо схорониться... да так, что одному из них дозволено было дорасти до генеральского чина НКВД (и надо отдать ему должное: в своё время о предстоящей экзекуции заблаговременно предупреждал).
Дед – от природы имея золотые руки, но не имея возможности по-настоящему применить свой работный талант, будучи подневольным рабом на подозрении (даже дети его в школе при перекличке обязаны были сами объявлять – так в тюрьмах принято и поныне – что они спецпереселенцы) – много курил, временами ещё больше пил и при этом забористо – в три этажа – матерился.
И когда в пьяном угаре поносил всё и вся вокруг – за искорёженную, замордованную жизнь свою, любовь, надежду и веру, и готов был сорваться от внутренней неразрешимой боли в крик, тогда как спасение на него нисходило единственное – во благе – воспоминание – небесный храм его утомлённой и ожесточённой души:
– Мельница, ты моя... – ласково шептал едва-едва слышно, и слёзы лились по впалым щекам неудержимо.
Спустя 20 лет я опять у него – на похоронах.
Всё та же, седая, но пожелтевшая от табака, щёточка усов, меловое лицо, глубокие тени под глазами…
С горечью должен признать, что о его смерти (не будучи свидетелем умирания) не очень-то сокрушался. Слушая рассказы родственников о том, как в бреду всё порывался уехать, и даже читая предсмертные строки письма, обращённого к тятяньке: "...я скоро приеду к тебе...", невежественно полагал: ежели верить тому, что душа покойника обретается в лучшем мире, то стоит ли (особенно, с опозданием) сожалеть об этом, а тем более, просто жалеть себя. Однако тогда на какие-либо намёки на христианство, я самоуверенно возражал:
– Уж лучше верить в Перуна или Стрибога... чем в распятого на кресте, страдающего (в буквальном смысле, неизвестно за что), всеми отверженного и только посмертно неумеренно восхваляемого Христа.
Конечно, казалось гораздо приятнее иметь дело с венценосными богами-победителями и героями, типа, Геракла... но тем прискорбнее было моё оправдание. На печальный вопрос: "Так что же, тебе дедушку совсем не жалко?", я – не без подыгрыша, с изрядной степенью "нормальной" глупости и лицемерия (осознанных секунду спустя) – выдвинул "не сокрушаемый" довод:
– Конечно, жалко... он ведь Ленина на Финском вокзале видел.
Вот уж где, действительно, стыдоба! Вот когда я был хронически болен.
Прими моё позднее покаяние за те мысли и те слова – продолжения ТОЙ – безбожной – страницы.
PostScriptum:
При раскулачивании, шумно пришедшие в дом "комиссары", вынудили его дочь – малолетнюю девчонку спрятаться под кровать. Так что все сохранившиеся её воспоминания о том событии – насквозь пропитанные страхом – это чёрный растоптанный сапог жирно навощенный ваксой. Он-то – символом всепобеждающего хамства – несомненно оставил в малолетней душе свой неизгладимый след на все последующие годы.