От родных
ТЁТЯ ГОЛЯ И ДЯДЯ МИША
Тётя Голя, Галина Яковлевна Перцовская, самый обаятельный, самый "мой" человек на жизненном пути, родилась в Асташкове, красивом русском городке на Селигере рядом со знаменитой Ниловой Пустынью. Асташков не входил в черту оседлости, семье позволили там жить оттого что отец 25 лет отслужил в царской армии. Выйдя в отставку, он продолжал работать на железной дороге, семья с тремя дочерьми была культурной и жила хорошо: у них было пианино, устраивали музыкальные вечера. Потом переехали в Москву, чтобы дочери могли учиться, Голя и Лёля стали инженерами и уехали по распределению, а Шура много работала и говорила, что хотела бы заболеть, чтобы отдохнуть Она заболела полиомиелитом, нижнюю часть тела парализовало, и до конца жизни она сидела в кресле, читала или раскладывала пасьянс. Отработав по распределению в Сибири, Голя вернулась в Москву и устроилась конструктором цеха на военный завод. У неё был жених, подающий надежды скрипач из Питера, назначен был день свадьбы, съехались гости. Первого Мая Голя (или Галя, как называли её на заводе), с друзьями пошла на демонстрацию, шагал там и Миша Лимони, они не были лично знакомы. После демонстрации отправились кутить к Голе домой, она была душой компании, увязался и Миша. Веселились допоздна, потом гости стали расходиться и наконец остался только жених-скрипач и Миша. Скрипач был хорошо воспитан и тоже откланялся, а Миша остался на всю жизнь. Бедной Голиной маме пришлось извиняться перед несостоявшейся питерской роднёй, но те были на высоте: "Что Вы - сказала одна тётушка,- я так давно не была в Третьяковке!" Моисей (Миша ) Лимони был родом из Тифлиса. Отец его, дорожный инженер, ездил верхом выбирать где прокладывать дороги и брал сына с собой, так что сидеть в седле он научился раньше, чем ходить. Также хорош был в чидаоба, грузинской национальной борьбе в одежде, как же это пригодилось ему потом в лагере! Был он высоким, сильным, остроумным мужиком, неудивительно, что Голя тоже сразу влюбилась. Они поженились, и в мае 41-го родился Марик. Когда Мишу послали разворачивать цех в Рязань, он распорядился залить бетонный фундамент и сразу поставить на него станки, чтобы они начали выпускать продукцию, а уже потом возводить стены и крышу. Как-то случилось, что инженеры все были евреи, крепкие друзья, работали с огромным напряжением, а по воскресеньям собирались у Голи с Мишей за чаем, говорили обо всём, много о политике. Миша с детства знал толк в земляных работах и возмущался взрывом земляных валов на белорусской границе, бездарным ведением войны. Позже к ним присоединился и новый молодой инженер, присланный из Москвы, говорил мало, больше слушал. Не знаю, как умные образованные люди могли свалять такого дурака, но наслушал он им на расстрельную статью. Дядю Мишу обвинили в организации сионистско-троцкистского заговора и саботаже, вроде он нарочно поставил станки под открытым небом, чтобы испортить.. Cаботаж в военное время - вышка. Тётю Голю не тронули, она была в декрете и не числилась среди работников цеха, слава богу сработала бюрократия. Она поехала с чертежами в Москву к директору завода, и тот оказался порядочным человеком, письменно подтвердил, что в летнее сухое время решение было принято верное, хотя ему самому могло не поздоровиться. Вместе с инженерами арестовали и совсем простую девушку-чертёжницу, которая приходила “помочь разливать чай” , потому что была влюблена в одного из них, большого ловеласа, который оставил семью в Москве. Девушка эта погибла в лагерях, а её симпатия вернулся, хотя и без ноги. Дядю Мишу забрали сперва в Москву, в закрытое КБ, где его кормили как на убой, но спать почти не давали, а потом отправили на Беломорканал. Посадили его сперва с социально-близкими и те попробовали устроить ему ночью тёмную, тут и пригодилась борьба, да так, что ходил он с тех пор “в авторитете”. Вместе с дядей Мишей сидел один еврейский профессор математики, арестованный за увлечение каббалой. По дате рождения и имени Марика он посчитал дату смерти, получилось, что мальчика уже нет в живых. Дядя Миша с трудом удержался, чтобы не ударить профессора, а тот и сам вскоре умер от голода. На строительстве дядя Миша стал бригадиром, и из его копеечной зарплаты аккуратно вычитали на ребёнка, так что мало ли что сказал сумасшедший дистрофик. А тётя Галя с Марком сначала жили с семьёй моего отца в Изюме, потом ей разрешили поселиться под Москвой, в саму Москву семьи репрессированных не пускали. Однажды она приехала в Москву к бывшей соседке, и та попросила отпустить Марика с ней за гречкой, карточки уже отменили и давали килограмм в одни руки. По дороге Марик играл детским мячиком, соседка не заметила, как мячик укатился на дорогу, мальчик бросился за ним и его сбил троллейбус. Это было в тот самый день, который рассчитал профессор. Моисею Лимони пришлось долго ждать своей очереди на освобождение уже после смерти Сталина, и Голя побоялась заводить ещё детей, о чём всю жизнь потом жалела. Дядя Миша нашёл того человека, что выдал всех, он лежал смертельно больной, и дядя Миша плюнул и ушёл. Старый директор взял его с женой на работу, дядя Миша проработал до 79 лет, даже после выхода на пенсию в их крохотной малогабаритке на Открытом Шоссе стоял кульман, и молодые конструкторы приходили за советом. На стене висел портрет мальчика с бантом под воротничком, , и каждую субботту они оба, а когда тётя Галя перестала выходить, один дядя Миша, относил букет на кладбище. Летом ездили в Асташков в дом знакомого лесника или путешествовали по стране, и всюду находили друзей,, а потом эти люди останавливались у них в Москве, так что самим хозяевам порой приходилось сбегать на дачу. Однажды я приехала и не смогла войти, потому что везде на полу спали осетины, они меня накормили лобио и напоили грузинским вином. Тётя Голя была мудрой женщиной, и при этом настоящей еврейской тётей: “Иду, иду, не свисти!” кричала она чайнику. “Ой, ой,” - просыпаясь. “Что, Голя, что случилось? “ “Мне приснилось, что я иду к метро, а мне навстречу ты с молодой женщиной, смеётесь, а на меня не обращаете внимания!” “Что ты, Голя, как ты могла подумать?! ” “Что ты мне говоришь, я сама видела!” Когда тётя Галя была уже смертельно больна, она велела нам с дядей Мишей переклеить обои, к ней приходила парикмахер и маникюрша, она заставляла дядю Мишу носить туфли со шнурками и научила гладить себе белые рубашки, хотя всю жизнь делала это сама. Что осталось после этих сильных умных людей, кроме моей благодарной памяти? Может быть, каждого, кто встречался с ними, они сделали чуть-чуть лучше.
Anna Raskind
