Карев Моисей Григорьевич

Людмила Власова

АСИНЛАГ - МАЛАЯ РОДИНА

Батурино! На карте Томской области маленькая точка среди лесов, конечный пункт автобусного маршрута, для многих и многих людей разных национальностей – место ссылки, точка на карте «знаменитого» Томск-Асинлага. Для меня и нашей семьи – МАЛАЯ РОДИНА! Календарь знаменательных семейных дат отмечает Батуринский «этап» 1928 - 1973 годов самыми важными событиями: ссылка отца и вынужденный приезд матери, создание нашей семьи, рождение-детство-юность и смена места жительства всех детей, потеря дедушки, бабушки и малолетних детей. Наши родители последними из семьи, покинули это место, с которым у них была связана память о своих искалеченных судьбах, своих родных, проживающих и поныне по многим точкам нашей большой родины. Самое главное в жизни человека – от кого родился, где родился. Только родину и родителей не выбирают.

Понять себя, свою семью, ощутить себя быть причастными к «РОДУ КАРЕВЫХ», такое желание решили осуществить дочери Карева Моисея Григорьевича и Рудневой Марии Семёновны – Людмила, Антонина и Нина. Эти строки выражают запоздалую благодарность родителям в память месту нашего рождения – посёлку Батурино Асиновского района Томской области.

ПОИСК «ДЕЛА»

В нашей семье разговоры о семье были с мамой, о папе знаем больше с её слов, которые я пыталась записывать. Перечитывая теперь эти строки,  нахожу в них больше вопросов, чем ответов. Помогли восстановить нить событий документы, которые получала на свои запросы из ФСБ, МВД, ЗАГСов, архивов, музеев. Закон РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» был принят 18 октября 1991 года. Я сделала запрос о судьбе папы только в декабре 1995 года в управление МВД по Томской области. В январе 1996 года получила «Справку о реабилитации» папы. Мы не знали и не предполагали, что дети состояли на учёте в комендатуре.

В 1999 году сделала запросы в архив и УВД города Новосибирска. Из архива сообщили:  «На основании заявления Карева Григория Павловича в Новосибирский райсовет 14 июля 1934 года, сведения, что в его хозяйстве было: мельница, надворные постройки, изба пятистенная, амбар, баня, пригон, 2 коня, 2 коровы, 6 овец, 2 упряжи, борона, плуг, веялка. Опись имущества и акт об изъятии отсутствуют».

Какое было заявление и о чем, точно не знаем, но предполагаем, что о восстановлении в избирательных правах. Именно об этом просил Григорий Павлович годом раньше. Этот документ получен в 2014 году в «Личном деле»  папы. «Выписка из протокола от 16 февраля 1933 года заседания Новосибирской окружной комиссии по рассмотрению жалоб на неправильное лишение избирательных прав 10 февраля 1930 года». Слушали о ходатайстве Карева Григория Павловича, 65 лет о восстановлении его в избирательных правах. Отклонили, как кулака, высланного вместе с членами семьи  Каревым Дмитрием Григорьевичем за содержание мельницы с нефтяным двигателем».  Не об этом ли вновь просил Григорий Павлович в 1934 году?

Первые документы поставили много вопросов, на которые можно было искать ответы. Мы знали о папе, что он из семьи кулака, но в Батурино он сослан один. Знали, что ни о чём, никогда, никого не надо спрашивать, а лучше больше молчать. Долгие годы о жизни родителей и родных мы очень мало знали, как не знали родные про нашу жизнь. А семья Каревых была многодетная, дружная, трудолюбивая, но так было до великих российских катастроф.

Случайная встреча с коллегой Эвелиной Павловной Рыбинской и знакомство с «Делом» её отца, которое она получила из управления ФСБ России по Томской области, убедили меня начать поиск истории папы.

В сентябре 2014 года из УМВД России по Томской области получила копию: «Личное дело № Р – 27871 в отношении Карева Моисея Григорьевича, листы дела с 1 по 29. Приложение на 37 листах». Это было ожидаемо и очень неожиданно. Я не могла поверить, что держу в руках  документы тех далеких лет. Знали бы об этом родители! Каждая бумажка для меня была настоящим потрясением. Эти документы помогли представить весь путь 20-летнего юноши от порога отчего дома в 1930 году и до поселка Батурино в 1932.

СКИТАНИЯ МОЛОДОГО ЮНОШИ

Самым дорогим оказался 18 лист, написанный рукой папы 15 июля 1949 года. Это заявление с просьбой о снятии с учета комендатуры с подробным описанием своей семьи, раскулачивания и перемещений по лагерям для спецпереселенцев. Текст привожу дословно, как написано у папы. Можно представить, сколько волнений и тревог было в это время на душе у папы. «Прошу разобрать моё заявление и снять миня и мою семю с учёта комендатуры к заявлению прилогаю копию удостоверение о получение награды медаль за доблосной труд. Справка о симейном положение от постсовета характеристика с места работы прошу не отказать моей прозбы Ксему ( роспись) ».

Из этого документа стало известно отчество бабушки Евдокии Васильевны и дата её смерти – 19 декабря 1931 года, смерть дедушки Григория Павловича – 1935 год. Всё, что написано в заявлении, соответствует документам «Дела» с 1930 года. Папа не умел и не мог говорить или писать заведомую ложь. Все факты подтверждаются другими документами, которые отец не мог помнить, а копий он не имел. Записано с его слов в «Протоколе допроса» от 18 октября 1931 года в 11 часов, место не указано, возможно, в Рязани при его задержании. Старший инспектор 28 отделения пишет: «В 1928 году моего отца и меня Карева Моисея и моих братьев Дмитрия Григорьевича и Николая Григорьевича раскулачили как имевших крупное крестьянское хозяйство. В 1930 году я был мобилизован, как лишенец, на работу в Кузнецкстрой в коксовый цех. Проработав на заводе 11 месяцев, меня перевели на станцию Яя Томской ж-д Сибирского края в комендатуру распредлагеря. Проработав там один месяц, в сентябре бежал в Новосибирск. Так как моя семья была сослана, я уехал в город Казань к своей сестре Серебренниковой Нине Григорьевне. Я ее не нашел и решил вернуться на станцию Яя. Когда я сошел с вокзала, в Рязани у меня украли билет, и я направился в отделение милиции, чтобы меня направили на место работы. Где находятся мои родственники, отец и братья, я не знаю. Больше показать ничего не могу. Показания записанных слов правильно к чему и подписуюсь. Карев». Подпись рукою папы. К этому документу приложена квитанция о том, что « у арестованного в наличии – 6 рублей и 84 копейки».

Из Рязани папу отправили в Московскую Бутырскую тюрьму. Много читала об этой тюрьме, но никогда не думала, что к нашей семье она имеет отношение. «Открытый лист № 3134 составлен в Московской Бутырской тюрьме ОГПУ 23 октября 1931 года». В левом верхнем углу карандашом надпись - «бежавший. Сиблаг», чернилами - «№12176» и дата «5-11-31». В десяти пунктах этого «листа» записаны все основные данные и приметы « 21 год, рост средний, цвет волос русый». В заключение дежурный врач поставил свою подпись в графе «следовать по этапу может». Показания папы 1931 и 1949 годов совпадают полностью.

Из этих документов можно понять, что одновременно с Григорием Павловичем забрали сыновей Дмитрия, Николая и Моисея в марте 1930 года. Отца сразу отправили в тюрьму, а детей сослали в посёлок Александровку Пихтовского района. В июне к ним приехал отец. Где оставалась мать неизвестно, но папа указывает её в составе семьи в 1928 году при раскулачивании. По воспоминаниям родных её парализовало после ссылки всей семьи.

По документам, в августе 1930 года, папа был мобилизован на постройку сибкомбината в село Больше-Кривощеково. Группу ссыльных 20 декабря 1930 года посылают на работу в Кузнецк. 16 января 1931 года они прибыли на место и до 20 ноября 1931 отец числился в Кузнецке. В документах нет ничего о том, что папа в Кузнецке получил травму головы. Он работал в шахте, оборвалась кабина-бадья, остался жив. Подтверждением этому служили доказательства – угольки под кожей головы и чуть сдвинутые нос и челюсть. Работать в шахте он не мог, и его направили в августе в распределительный лагерь на станцию Яя Томской железной дороги. Через месяц он сбежал, но побег не удался. 18 октября заполнен «протокол  допроса» без указания места. 5 ноября заполнен «открытый лист» в московской Бутырской тюрьме об этапировании на место. 20 ноября 1931года отца снова отправили  на станцию Яя, а прибыл только 12 декабря 1931 года. Здесь он встретил Новый 1932 год, здесь «завербовался» (именно так пишет папа) на Батуринскую судоверфь. Добровольно выбрал место в глухую тайгу? А кто его желание спрашивал? 10 января 1932 года он выбывает из распределительного лагеря, а в Батурино приезжает в феврале - в документе виден только «0» от полной цифры. В самые сильные сибирские морозы этап был в дороге.

КОНЕЦ ЭТАПА

Папа прибыл в Батурино в феврале 1932 года. Четыре зимних месяца в дороге этапом – поездом в товарных вагонах, на открытых машинах, пешком, с ночевками на пересыльных пунктах, в холоде и голоде. Из Москвы в далёкую Сибирь. Но никогда папа не говорил нам об этом, а вопросов в семье не задавали. У папы, конечно, не могло быть с собой теплых вещей, сбежал он в сентябре. Прибыл в Батурино в фуфайке и штанах очень старых, в заплатах; в подшитых валенках - один черный, другой серый; на голове шапчонка. С кого снимали и на папу надевали, кто знает. Таким запомнилась маме эта первая встреча.

Местные жители встречали каждый этап. Как в зимние месяцы добираться от Томска до далекого таежного поселка для ссыльных? Это был один из пунктов «Томсклага», а в 1937 году комендатуру перевели в «Асинлаг». Один путь был через Тунгусский Бор – санная «старая трасса», «зимник», «лежнёвка», именно так называют её батуринцы, начиналась сразу за посёлком. Кто и когда её строил, где она проходила, никто ответить долго мне не мог. А мы, группа подростков, заходили по ней далеко в лес за черникой, брусникой и даже, очень редкой в наших лесах, голубикой. Очень широкая просека в лесу, с уложенными плотно стволами деревьев поперёк дороги. Идти по ней было очень неудобно, особенно с поклажей на обратном пути. Мама много раз говорила о том, что на этой трассе в сторожке жил в зимнее время её отец, наш дедушка, Руднев Семён Иванович. Случайный разговор в сентябре 2015 года с земляком Кафтоновым Дмитрием, помог восстановить и этот пробел. В 60-е годы он работал в милиции и сопровождал начальников в поездках по этой трассе. До Томска добирались за один день. На трассе действительно были сторожки, в них жили люди, которые давали возможность обогреться и отдохнуть путникам и лошадям. Это могли быть чиновники, обязательно на двух упряжках хороших лошадей, в тулупах, с сопровождающими, но жутко представить этап. Про обморожения у папы разговоров не помню, а таких случаев было много, морозы достигали ниже 50 градусов.

Был другой путь от Томска - через Асино. Железной дороги тогда ещё не было, могли ехать на грузовых открытых машинах трактом через несколько деревень. В них содержались постоялые дворы. В Асиновском краеведческом музее сохранились документы, подтверждающие путь ссыльных по этой дороге. Некоторые деревни сохранились до настоящего времени.

Мы жили в том мире и при тех обстоятельствах, принимая действительность за настоящую жизнь. О нашем «счастливом детстве» надо обязательно писать тем, кто ещё помнит - для тех, кто живёт. Другой жизни мы не знали, а она была за пределами нашего поселка. Мама вспоминала о том, как корчевали лес, освобождая землю для огородов. Невозможно представить молоденьких парней в этих условиях, в жутком одиночестве, не зная, где твои родные и что с ними. Для ссыльных были построены бараки, я их хорошо помню. Длинный коридор через весь барак, два входа с улицы, с обеих сторон расположены комнаты с одним большим окном. В этих бараках я продавала молоко ссыльным в 50-е годы. Бараки в посёлке не сохранились, а память хранит, я не была там с 1972 года.

Папе повезло – он встретил на этапе порядочного человека – Балясова Василия Артемовича 1912 года рождения. Вместе коротали тяжелые дни, вместе потом женились на медичках, вместе радовались рождениям детей. Если мама вспоминала о своих родных, то от папы этих речей в далеком детстве мы не помним, но нас это тогда не интересовало. Гораздо позже мы стали понимать, что папа ссыльный, а мама, сбежавшая от раскулачивания и свободная. Но страх в душе был у обоих, и не знаю у кого сильнее…

ВСТРЕЧА РОДИТЕЛЕЙ

В посёлке был небольшой клуб, где молодёжь собиралась по вечерам. Папа предстал перед мамой на «вечёрках». Он всегда стоял у стенки, стеснялся своего вида, не танцевал, не пел, не ходил «в круг». Папа был не очень высокого роста, немногословный. Он привлекал внимание своими манерами, своим отношением к собеседнику, особенно к старшим, детям и женщинам. Ругаться, кричать, оскорблять, унижать, употреблять маты - он не мог, этого у него просто не было в характере, и этого мы не знали.

Два года «присматривались» наши родители друг к другу. Папа работал на судоверфи и жил в одном из бараков. Мама с девчатами работала на животноводческой ферме, ухаживала за молодыми телятами и поросятами. Ферма была далеко от поселка, и мама с другими женщинами жила там, приезжая изредка домой. Эта работа давала ей возможность быть не голодной и даже помогать иногда родным – передать с возницей, тайно, немного картошки или кусочек масла для отца, матери и брата Михаила с женой Александрой. Возможно, ещё была причина для её отъезда на ферму – брат женился и привел жену в дом, родилась дочка Зинаида. Позже он уступил место нашим родителям, переехал с семьёй в районный центр село Зырянку. Брат был свободен и имел возможность менять место жительства. Оставаться вместе всем родным было опасно.

Какими качествами нужно обладать человеку в этих нечеловеческих условиях? Какую работу души и духа надо совершать не ежедневно, а ежечасно и даже во сне? Забыть, кто ты был, чему тебя учили, кто твои родители. Их этому никто не учил, но был хороший учитель – страх за свою жизнь и родных, а это передаётся по наследству, с кровью и молоком матери. Но, вопреки всему, сохранялась надежда, и люди тянулись друг к другу, помогая выживать и даже жить.

Папа скромный и стеснительный не мог решиться сказать о своих чувствах маме. В свой очередной приезд она пожаловалась, что не может ехать на ферму, очень далеко и одиноко, а начальник, приезжая с проверками, стал к ней приставать. Папа ей сразу предложил «Переходи ко мне жить!» - «Куда?» - «В барак, в общую комнату, с местом только для кровати». И она согласилась даже на такое предложение. Молодым отгородили уголок тканевой занавеской, и началась их семейная жизнь. Мама с юмором вспоминала начало совместной жизни «за занавеской». Пять жильцов комнаты понимали такое положение, приняли молодых, и даже всячески помогали. Жили дружно и эту дружбу сохраняли все годы.

СЧАСТЛИВОЕ СЕМЕЙСТВО

После отъезда брата, молодые перешли жить к родителям. Где родился первый ребенок, точно не знаю, но, кажется, уже в доме родителей. Папа с мамой стали жить с тещей и тестем. Папа был «под комендатурой» - сначала отмечался 2 раза в месяц, только через несколько лет отметка стала ежемесячной. И так до 1952 года – 20 лет в страхе за семью, за детей - а вдруг заберут, а вдруг куда сошлют? Все дети были приписаны к отцу с его фамилией и отчеством в графе анкеты «состоят на учёте спецпоселения». Мама тоже была записана на фамилию папы, Карева Софья Семёновна, но с другой записью: «не состоит на учёте спецпоселения». Брак не был зарегистрирован. Возможно потому, что у мамы была только справка, а не свидетельство о рождении. Этот документ, церковная запись при крещении, был выслан по запросу мамы с датой выдачи 2 октября 1952 года на имя – Руднева Мария Семеновна, а 6 октября брак родителей был зарегистрирован. Для батуринцев она осталась тетей Соней на всю жизнь. Знал ли папа до регистрации эту тайну? Мама и бабушка жили с чужими именами по поддельным справкам. Рудова Софья Семёновна совершила благородный, и очень опасный для того времени, поступок. Она отдала свою справку, изменив буквы в фамилии на Рудневу, но сохранив своё имя. В документах детей наша мать записана с именем Софья, позже пришлось доказывать, что это одно лицо. От кого досталось имя - Елизавета Григорьевна - нашей бабушке Марии Константиновне, точно не знаем, но фамилия сохранилась Руднева. Именно Рудова Софья предупредила о предстоящей ссылке и вся семья выехала ночью в неизвестность. За проезд они отдали последние 5 рублей золотом, но кто привёз, сколько дней они ехали, нам неизвестно. Ещё раньше в эти места выехал Михаил, и вся семья ехала к нему и не сразу оказалась в Батурино, а где-то рядом. Почему так было, что влияло на переезды?

Папа очень тонко чувствовал «свое место», которое за него выбрали другие. Постоянный страх всего и всех – начальников, рабочих, ссыльных, соседей, взрослых и даже детей. Мы ещё до рождения начинали жить в этой атмосфере страха. Я это впитала в себя «с молоком матери» и до сих пор – не трусиха, но страх во мне. Это разные вещи: просто чего-то испугаться, а тут постоянно подсознательное чувство «а вдруг…». Особенно начальников и всех кто по рангу выше меня, потому о своей карьере никогда не задумывалась. А свободу очень люблю во всем, не терплю даже замкнутого пространства. Но все это начала осознавать уже в 90-е годы, когда появились публикации о репрессиях, свободные разговоры с теми, кто выжил, кто помнил, кто об этом писал. Из всех сестёр самая свободная и прямолинейная это Нина. Она очень рано, в 14 лет, уехала в Томск, и многое из нашей жизни просто не знает и не помнит.

О любви разговоров не велось - была семья. Папа уважал маму, и было за что. На фоне многих ссыльных, наша семья была благополучной – ни пьянок, ни ругани и относительный достаток в доме. Чистота во всем и в отношениях тоже. У мамы не было чувства ревности, хотя у папы были поводы для этого. Многие женщины после войны остались вдовами, и мама понимала своих «кумушек». Никогда не устраивала скандалов, а все разборки кончались за чайным столом с мамиными пирогами. Папа вообще не мог ругаться, кричать, никогда и никого не ударил. Мама могла и ремень применить, но не для удара, а опять - для страха. Ремень всегда висел на видном месте, на нём папа правил бритву – офицерский, широкий, из толстой кожи с пряжкой. У ремня было свое имя - «Учитель». Мама грозилась применить его, но мы уже знали результат угрозы и не боялись. А защитницей всегда была наша милая и добрейшая бабушка. Её разговоры с нами, особенно по вечерам, остались в памяти на всю жизнь. От неё узнали о Боге, о жизни Иисуса Христа, о том, что все наши дела и поступки Боженька видит и слышит. Это были первые уроки нравственности, миропонимания, самовоспитания и дисциплины.

 Бабушка говорила нам о библейских именах в семье папы: Моисей, Пётр, Александр, Дмитрий, Николай, Павел, Нина и Ольга. В посёлке папу звали Максим. Папа считал себя баптистом, не ел свинину, ещё что-то было, но бабушка его убедила: «Максимушка, Господь простит». Он начал есть это мясо, а потом даже держали свиней, детей надо было кормить. У нас было две коровы – на маму и на бабушку – ей разрешали тоже держть корову, сын Михаил был на фронте. Папу спасало это, да и всю семью – молоко, особенно масло. Мама говорила, что папа ел бутерброд, где масло было толще, чем хлеб, этим спасался. А у него уже был больной желудок. Молоко продавали и это были деньги на хлеб.

БАТУРИНСКИЙ ТЫЛ

В военные годы папу не брали на фронт сначала как «раскулаченного», потом как «непригодного». На судоверфи – военном объекте, нужны были ответственные рабочие и папу – «чернорабочего», переводят на должность «лесобракёра» в декабре 1942 года, а через месяц назначают «кладовщиком круглого леса с ответственностью за пиление». Всю войну он был в этой должности и 19 декабря 1946 года награждён медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945г.г.». Теперь появилось представление о значении «круглого леса» для фронта. Из него собирали понтонные мосты, по которым форсировали реки, были специальные понтонные батальоны. На верфи ещё готовили приклады для ружей из берёзы, строили лодки, паузки, баржи. После войны освоили строительство дебаркадеров, которые были на всех пристанях Обского бассейна.

Рабочих на судоверфи не хватало. В посёлке ещё до войны была школа фабрично – заводского обучения. В 1942 году на судоверфь направили работать 250 учащихся ускоренного выпуска школы ФЗО. Это были подростки со всей области, которые жили и учились в Батурино. Среди наших родственников есть ученики этой школы. В посёлке этих учеников звали «фэзэушниками», они были на полном государственном обеспечении. Им выдавали полный комплект одежды – синюю или чёрную фуфайку, брюки, обувь, даже нижнее бельё. Для них было общежитие в бараке, была столовая, где их кормили. Для многодетных семей это была небольшая помощь в решении детских проблем. О роли труда подростков в годы войны есть публикации, и батуринские «фэзэушники» достойны своей доли памяти. В живых остались единицы, но сохранились документы ФЗО в полном объёме в Асиновском государственном архиве.

Большинство мужчин ушли на фронт, рабочих не хватало, а военный заказ необходимо выполнять в срок. Администрация судоверфи и медицинская комиссия понимали, что от них зависит решение об отправке рабочих на фронт. Папа получил «броню», и оставался на работе. Врача больницы звали Людмилой, мама при ней работала санитаркой и даже иногда выполняла обязанности медсестры. Она принимала меня при рождении, моё имя от неё – нашей спасительницы.

О военных годах знаем со слов мамы. Судоверфь перевели на военное положение, работали день и ночь. Вся территория была загорожена колючей проволокой и охранялась солдатами. Рабочих отпускали домой только помыться в бане. Где они спали, и как питались, не знаем. Была в посёлке столовая в военные годы, позже я ее хорошо запомнила. В ней обедали приезжие, временно проживающие в поселке по какой-то причине - военнообязанные, выпускники учебных заведений, командировочные. Вечером, после гудка, рабочие шли домой. Вся жизнь в посёлке подчинялась этому гудку – утром, в обед и вечером. Такие гудки были в рабочих посёлках, в деревнях этого не было.

Папа был не скупой, но экономный, очень жалостливый, особенно к старикам, больным и калекам. Такие люди в поселке были, и они в нашем доме находили не только хлеб–соль, но даже ночлег. В послевоенные годы было много ссыльных немцев, украинцев, молдаван, латышей, литовцев. Они находили в нашем доме советы как прижиться в этих условиях. Всегда мама кормила их или давала какие-то овощи с огорода. Я помню, как один початок кукурузы мама обменивала на ведро картошки, нам этот овощ был в диковинку. Украинцы тётя Дуня с сыном Колей, соседи Почапские, немцы, молдаване, литовцы находили в нашем доме приют. Много было женщин и детей, родители понимали их положение, а в это время папа еще был под комендатурой.

Вместе с русскими ссыльными работали люди разных национальностей, высланные из европейской части страны. Папу уважали рабочие и начальство - не предавал, всем помогал, выполнял нормы до 135 %. Кареву доверяли секреты - он был надежным. К офицерам относился, конечно, со страхом, но и с уважением – грамотные, интеллигентные. Были среди них и настоящие изверги. Лето 1946 года. Пришел первый пароход, народу на берегу много, и люди видят, как ведут конвоиры папу. Он попросил передать об этом маме - куда, почему, зачем повезли – он не знал, а она ждала ребенка. Папа вернулся скоро. Его возили на очную ставку в Новосибирск по делу Ведренцева. По словам папы – стояли трое, один сказал о том, что раньше пахали на конях, а теперь на коровах – и всё. На очной ставке папа все отрицал. А этот человек только молча показал папе свой беззубый рот. Он был в очень плохом состоянии, и скоро его отпустили, но прожил в посёлке недолго и умер. Оба знали доносчика, он был даже нашим соседом, но мы об этом узнали уже взрослыми.

У папы был страх и внешний, и внутренний – на подсознании, а это на всю жизнь, но он не унижался, не строил карьеру, а просто хорошо работал. Конечно, были обстоятельства, от которых в душе были боль и обида, понимание невозможности перемен, но в душе жила надежда на изменение условий жизни, НА НОВОЕ ВРЕМЯ…

3 марта 1950 года Карев Моисей Григорьевич был снят с учета спецпоселения и до 1972 года жил и работал в поселке Батурино Асиновского района Томской области. В 1972 году с супругой переехал на место жительства в город Асино, к дочери Власовой Людмиле. Умер 13 марта 1980 года. Реабилитирован. Супруга пережила его на 18 лет…