От родных
Краткая история жизни, записанная со слов моей мамы Изольды Фаустовны Дасковской (1920-2001).
Дедушка мой, Фауст Львович Дасковский, родился в селе Бурынь Курской губернии 20 июля 1883 года, по старому стилю 2 августа. Из сохранившегося черновика анкеты, которую заполнял дедушка для поступления на работу, известно, что окончил он пять классов гимназии, в царской армии не служил, не служил также ни в Белой армии, ни у дашнаков, ни у грузинских меньшевиков, ни у муссаватистов, ни в белозеленых отрядах, ни у Махно, ни у Петлюры, ни у Гетмана, а также не имел отношения к басмачеству.
Однако проживал в городе Белгороде, на территории, временно занятой белыми и до революции служил управляющим на сахарном заводе Воскресенского. Судя по художественным открыткам, отовсюду посылавшимся сначала невесте, а потом жене, бабушке моей Рахили Исааковне Спиваковой, при царском режиме дедушка много разъезжал по служебной надобности и часто наведывался в Москву. Но стоило произойти октябрьскому перевороту, как он сразу же начал расплачиваться за предыдущую свою жизнь, за службу у сахарозаводчика.
Вот эпизод раннего маминого детства: летний Курск, площадь, стенд с длиннейшими списками «лишенцев». Принятая в 1918 году первая советская конституция
в ст. 7 декларировала, что «эксплуататорам не может быть места ни в одном из органов власти», и определяла круг лиц, которые «не избирают и не могут быть избранными». А конституция 1924 года отнесла к разряду «лишенцев» не только тех, кто использует чужой труд или живет на «нетрудовой доход» ныне, но и тех, кто был таковым до революции. Таким образом, лишение избирательных прав по политическим и экономическим мотивам существовало в стране с 1918 по 1936 годы. В списке этих людей оказался и мой дедушка.
Еще курский эпизод, более поздний. Снова летняя площадь, наверное, та же самая. Дедушка арестован, а бабушка узнала, что в этот день мужа ее должны из одного тюремного здания перевести в другое. Вместе с младшей дочерью – малолетней моей мамой, бабушка пришла сюда, чтобы увидеть мужа, взглянуть на него издали. Терпеливо ждали и дождались – из здания, расположенного с одной стороны площади, вышел дедушка в сопровождении двух конвоиров и прошел через площадь в другое здание, симметричное первому.
И был в жизни семьи недолгий, странный, почти счастливый период, когда дедушка только ночевал в тюрьме, а днем работал в городе и иногда забегал. Мало веселого помнила мама о своем детстве. Одно из немногих светлых воспоминаний: весенний день то ли в Курске, то ли уже в Харькове, старший брат Лева
возвращается с ярмарки и приносит младшей сестре горсть глиняных бирюлек – крошечных тарелочек, чашечек, кувшинчиков, птичек. Если и случались в детской маминой жизни другие счастливые события (а они наверняка случались), то сопутствовавшие детству и последовавшие вслед за ним скитания и несчастья, напрочь стерли радостные воспоминания. В Курске мама прожила дошкольное свое детство. Из Курска перебрались в Харьков. Из Харькова – в Новосибирск, поближе к отцу, сосланному в Колпашево, столицу Нарымского края. Из Новосибирска – в Томск. В Томске семейство оказалось уже без матери. Бабушка моя в это время лежала в клинике имени Скворцова-Степанова, в Ленинграде, у Ивана Петровича Павлова. Увы, трагическая жизнь сломила бабушку, ее настигло тяжкое психическое заболевание, она впала в глубочайшую депрессию и умерла сорока шести лет от роду.
Бабушка умерла 29 января 1937 года. 19 декабря того же года арестовали дедушку, а 29 января 1938 года его расстреляли. Ровно через год после смерти жены. Последнего своего ареста дедушка ожидал, всех его сослуживцев к этому времени уже арестовали, на свободе оставался он один. Почему-то надеялись, что после 12 декабря 1937 года – дня выборов в Верховный Совет СССР, аресты прекратятся. Однако мистическая надежда не оправдалась. Уже после ночного обыска, перед самым своим уходом, в дверях, дедушка обернулся к семнадцатилетней дочери и грустно порадовался: «Хорошо, что мамы нет».
Решили, что передачи в тюрьму будет носить мама, выглядевшая подростком. Старшего брата Леву следовало поберечь, он и так вел себя героически – наотрез отказался открещиваться от репрессированного отца и был изгнан из комсомола. А для того, чтобы предупредить о случившемся сестру Татьяну, жившую с новорожденным младенцем в пригороде Томска, маме моей на следующий день после дедушкиного ареста (в целях конспирации не утром и не днем, а поздним декабрьским вечером) пришлось поехать в глухой незнакомый поселок, не зная адреса, чудом отыскать сестру и запретить ей появляться в городе.
Однажды мама чуть было не встретилась с дедушкой. На удивление симпатичный следователь по фамилии Кожевников, к которому маму провели бесконечными тюремными коридорами, разрешил передать дедушке запасные очки взамен разбившихся, и пообещал, что прямо сейчас, сию минуту, устроит свидание с ним. К несчастью, в этот самый момент привезли новую партию заключенных, началась суматоха, и Кожевников пообещал устроить свидание в следующий раз. А когда в назначенный день мама пришла в тюрьму снова, оказалось, что и сам Кожевников арестован.
Передо мной последняя весточка от дедушки, написанная корявыми крупными буквами-инвалидами, тупым синим карандашом. Конечно же, ни письма, ни самой короткой записки дедушка прислать не мог. Последняя весточка – это всего лишь доверенность. Вот ее текст: «Настоящим доверяю моему сыну Льву Фаустовичу Дасковскому получить причитающуюся мне зарплату и оплаченные билеты «Займа Обороны Страны». 21/XII 37 г.» Ниже полустершаяся треугольная печать «Томский сектор УНКВД». Чувствуется, что писал доверенность полуслепой измученный человек. Что произошло за эти два дня и две ночи с моим дедушкой, что к этому моменту он уже претерпел, и что ему претерпеть предстояло? Последний дедушкин почерк ничуть не похож на четкую компактную графику открыток, которые он отовсюду посылал бабушке. Доверенность сохранилась потому, что деньги по ней получать не стали. И по странным законам времени должно было пройти более шестидесяти лет прежде чем скорбный документ, в следующем уже веке, всплыл из жалких останков семейного архива передо мной, внучкой – теперь уже ровесницей деда. Недлинная фраза из-за крупных близоруких букв (понятно, что очки дедушкины уже были разбиты, и можно догадаться при каких обстоятельствах) не уместилась на тетрадном листке, дописывать пришлось на обороте. И случилось так, что этот незначительный документ стал последним посланием, отправленным дедом со своего крестного пути длиною в сорок дней. Удивительно, но ветхий листок, содержащий минимум информации, сохранил дедушкину муку и еще нечто такое, что трудно сформулировать, но можно ощутить.
Весной 38-го года мама узнала о дне и часе, когда где-то, то ли на окраине, то ли в пригороде Томска, родственникам заключенных сообщат приговоры, вынесенные их близким. Собралась толпа. Ждали долго, но закончилось все быстро. Всех впустили в просторный двор, вынесли трибуну, на нее вскарабкался человек со стопкой бумажных листков. Сначала он перечислил фамилии людей (по маминым воспоминаниям десятка полтора, не более), получивших небольшие сроки. А потом зачитал длиннейший список и остальным собравшимся: женам, мужьям, детям, отцам и матерям, сообщил один общий приговор: «остальным – десять лет без права переписки». Как выяснилось впоследствии – шифр расстрела. И в результате этого приговора, спустя пятьдесят восемь лет, в наших с мамой руках оказался документ:
06 декабря 1996 г.
№ Д-23/10-II-2441
Уважаемая Изольда Фаустовна!
На Ваше заявление сообщаем, что согласно документов архивно-следственного дела значится Дасковский Фауст Львович, 2 августа 1883 года рождения, уроженец с.Бурынь Утинского уезда Курской губернии, начальник базы снабжения спортобщества «Динамо», проживал в г. Томске по ул. Тверской, 59, кв. 3, был арестован 19 декабря 1937 года и необоснованно обвинен как «участник контрреволюционной шпионско-диверсионной террористическо-повстанческой «Польской организации войсковый» по ст. 58-2,-6,-8,-9,-10,-11 УК РСФСР. Постановлением НКВД СССР от 14 января 1938 года был приговорен к ВМН – расстрелу. 29 января 1938 года приговор приведен в исполнение в г. Томске. В настоящее время в бюро загс Советского района г. Томска направлено извещение для регистрации смерти, откуда Вы получите свидетельство о смерти отца. Дасковский Ф.Л. реабилитирован 8 апреля 1958 года военным трибуналом Сибирского военного округа, определение № 425.
На момент ареста в состав семьи входили: сын – Дасковский Лев Фаустович, 22 года, студент 3 курса Томского индустриального института; дочь – Дасковская Татьяна Фаустовна, 23 лет, домохозяйка; дочь – Дасковская Изольда Фаустовна, 17 лет, учащаяся 10 класса. Все проживали в г. Томске по ул. Тверской, 59, кв. 3.
Начальник подразделения А.Д. Захаров
К сведению читателей: 58-2 – подготовка вооруженного восстания и захвата власти; 58-6 – шпионаж; 58-8 – терроризм; 58-9 – диверсии на железной дороге; 58-10 – контрреволюционная пропаганда; 58-11 – участие в контрреволюционных заговорах и организациях.
Мама моя, прочитав страшный документ, не заплакала, а вздохнула с облегчением. Обрадовалась, что миновали дедушку этапы и лагеря, обрадовалась тому, что дедушкины муки не растянулись на годы, а закончились через сорок дней после ареста. Обретением этого документа мы обязаны Марине Поливановой. Марину пригласили в город Томск на торжества памяти ее деда, философа Густава Густавовича Шпета. В этот город Шпета сослали (и некоторое время он преподавал в Томском университете), там же арестовали, а 16 ноября 1937 года расстреляли. И когда выяснилось в случайном разговоре, что и моего деда арестовали в том же городе, Марина предложила узнать о его судьбе. В культурном университетском Томске в начале 90-х издали книгу «Боль людская», посвященную памяти людей, репрессированных в 30-е, 40-е и 50-е годы. Раскрыв ее, Марина сразу же обнаружила фамилию моего деда.
Марина побывала на Каштачной горе, там, где людей расстреливали, а тела их сбрасывали в рвы (теперь это вроде бы мемориальное кладбище), и привезла фотографию этой местности. В тюрьме дедушки наши не встретились, разошлись во времени (Густава Густавовича убили накануне ареста Фауста Львовича), но погребены они, надо думать, неподалеку друг от друга. Последней фотографии дедушки из его следственного дела у меня нет.
Ольга Вельчинская, внучка Фауста Львовича Дасковского (1883-1938)
